Кое-что интересненькое-2
Я уже предвкушаю, как в следующий раз мы еще почитаем про Корнея Ивановича Чуковского, автора живой и поныне книги «Живой как жизнь» о русском языке. За эту книгу Чуковский был удостоен степени доктора Оксфордского университета и ему было присвоено звание «Корнелиус аткве Крокодилиус», что было совершенно в духе самого Корнея Ивановича.
А сейчас продолжаем чтение воспоминаний о лингвисте А.А. Реформаторском — на фотографии Вы видите А. А. Ахматова, А. А. Реформатский и Н. Ильина. Москва, 1958 год.
Итак…, « в начале пятидесятых годов Реформатский подарил мне тоненькую книжку, свой первый печатный труд: «Опыт анализа новеллистической композиции» — разбиралась новелла Мопассана «Петух запел». Книжка была издана московским кружком ОПОЯЗ в июне 1922 года, когда ее автору еще 22 лет не исполнилось. («ОПОЯЗ» – это «Общество изучения поэтического языка».)
«Опыт анализа новеллистической композиции…» Очень маленькая книжка и очень тоненькая, всего двадцать страниц. Бумага скверная, переплет, конечно, мягкий.
Сначала я в ней ничего не поняла – какие-то незнакомые слова, математические формулы, а потом и вовсе потеряла. Могла ли я тогда предположить, что эта маленькая книжка окажется такой весомой?
Ровно через полвека после ее издания, а именно – в 1972 году, она вновь увидела свет в чужой стране, на чужом языке. Гуманитарный факультет Кентского университета в Кентербери один из своих сборников посвятил «Русскому формализму». Там статьи Шкловского, Якобсона, Эйхенбаума и других ученых, и среди них – «Опыт анализа…» Реформатского.
А.А., узнав об этом, был взволнован, и моя сестра, жившая тогда в Лондоне, сборник достала и прислала. Этот сборник некоторое время не покидал письменного стола А.А., и я вижу его фигуру, склоненную над раскрытой, полученной из Англии книгой – читает, перечитывает, никак не может с ней расстаться.
А была в ней статья, предпосланная работе Реформатского, где говорилось, в частности, и вот что: «Автором этой работы ясно сформулировано требование, предъявляемое русскими учеными к композиционному анализу, состоявшее в том, что точное ОПИСАНИЕ литературного произведения предпочтительнее свободных и притянутых за уши толкований…». И еще в этом сборнике было сказано, что работы молодых русских ученых пересекли «национальные барьеры и внесли крупный вклад… в эстетический кодекс западной Европы и Америки».
О чем думал, что вспоминал А.А., склонившись над английским сборником, через полвека опубликовавшим его труд?
Москва начала двадцатый годов. Уютный «зальчик» в Шереметьевском переулке. Холод. Михаил Александрович Петровский, руководитель семинара, кутается в шубу. Кое-как и кто во что горазд утеплились и молодые энтузиасты, чертившие на доске схемы и выводившие формулы.
Постукивание мела о доску, изредка голос Петровского, делавшего замечания. Морфология новеллы, а значит систематическое описание ее структуры – формы и строения – этого держаться! Никаких домыслов, никаких выходов за пределы изучаемого объекта! Чертовски увлекательно, и холод, и голод, и залатанные штаны – все нипочем!
Это скоро кончилось, семинар Петровского распался. И некому было издавать труды молодых энтузиастов. В кабинете старого Реформатского на полках шкафа хранились так никогда и не опубликованные работы: анализ «Игрока» Достоевского и «Структура сюжета у Л.Н. Толстого».
Реформатскому не дано было узнать, что его юношеская работа, все тот же «Опыт анализа…» вторично увидит свет на родном языке, в родной стране. В 1983 году издательство «Радуга» выпустило сборник «Семиотика». Я узнала из этого сборника, что Реформатский в своем этюде рассматривает композицию художественного произведения как некое динамическое целое, развертывающееся по законам языка. И еще там сказано, что из определения «мотива», сформулированного Реформатским, видно «…теперь, но, наверняка не тогда, — что это нечто чрезвычайно близкое к понятиям пропорциональной функции и «мотива в смысле Проппа», которым было суждено сыграть столь важную роль для семиотики в дальнейшем».
Пусть я не понимаю, что такое «пропорциональная функция», а также «мотив в смысле Проппа», не моего ума это дело, но основное, думается, я схватила. То, что зародилось в холодной и голодной Москве начала двадцатых годов, эти схемы и формулы. Казавшиеся каким-то современникам и смешными, и ненужными, и от чего-то более насущного уводившими, – эти ростки не погибли! Не только не погибли, но послужили истоками развития семиотики.
Приехавший в Прагу в начале двадцатых Роман Якобсон привез с собой дух Московского лингвистического кружка. Вместе с Вилемом Матезиусом Якобсон основывает Пражский кружок. Вместе с находящимися в Праге русскими учеными Н.С. Трубецким и С.О. Карцевским, этот кружок превратился в крупнейшую лингвистическую школу мира. Связи с этой школой Реформатский не терял. На его книжных полках до сего дня стоят труды этой школы. Стоят книги и самого Якобсона. Их посылал сам Роман Осипович. Начиная с 1958-го и до 1982-го (последнего года его жизни) Якобсон несколько раз приезжал в Москву. Он был на три года старше А.А. и на четыре года его пережил.
Они были на «ты», Выпивали. Шутили. Вспоминали.
А что знала о Якобсоне я? Ну, профессор одного из американских университетов. Сто лет назад был тоже членом этого самого ОПОЯЗа.
И чему-то когда-то учил А.А.
Не странно ли, что я лишь сейчас открываю для себя то, что известно сегодня если не каждому, то многим любознательным студентам филологических факультетов? Идеи русских ученых, лингвистов и литературоведов пересекли национальные барьеры – это знают сегодня многие. А я — не знала. В мои студенческие годы этого «не проходили». Что меня оправдать не может. Ведь рядом с Реформатским, одним из этих ученых, я провела без малого тридцать лет».
Полностью воспоминания Натальи Ильиной опубликованы в книге
«Дороги и судьбы».
М., Сов. писатель, 1985.
