Архив рубрики: Развиваем Языковые способности

Статьи, практические материалы, советы о том, как развить свои лингвистические способности

Смеяться, право, не грешно…

  Автор:
  824

Шолом-Алейхм        Каждый склонен по-своему с чем-либо сравнивать человеческую жизнь. Один столяр, например, как-то  сказал: «Человек, что столяр: столяр живет, живет и умирает, так же и человек».  Шолом-Алейхем

     Давным-давно, более двухсот лет назад,  английский врач Д. Хилл был забаллотирован (т.е. не принят) в Королевское научное общество. Спустя некоторое время доктор Хилл прислал научному сообществу доклад следующего содержания: «Одному матросу на корабле, на котором я работал судовым врачом, раздробило ногу. Я собрал осколки, уложил их как следует и полил дегтем и подсмольной водой. Вскоре осколки соединились, и матрос смог ходить, как ни в чем не бывало…»
    В то давнее время Королевское общество было взбудоражено сообщениями о целебных свойствах подсмольной воды, образующейся при перегонке смолы, и дегтя. Сообщение доктора Хилла вызвало большой интерес и было зачитано на одной из научных сессий.
     Через несколько дней доктор Хилл прислал обществу записку: «В своем докладе я забыл упомянуть, что нога у матроса была деревянная».  
      Голландский математик Ганс Фройденталь, наблюдая за математическим развитием студентов – математиков и физиков в течение первого года обучения в университете, в первые недели занятий в свободной беседе задавал им вопросы, которые для сравнения задавал другим студентам после окончания ими первого курса.
      Вопросы были такими:
1.      Являются ли величайший художник среди поэтов и величайший поэт среди художников одним и тем же лицом?
2.      Если среди поэтов есть только один художник, то верно ли, что среди художников только один поэт и это одно и тоже лицо?
3.      Является ли старейший художник среди поэтов и старейший поэт среди художников одним и тем же лицом?
4.      В некотором городе есть дома, а в домах столы. Для каждого n = 1,2,3,… верно, что, если в некотором доме есть столы с n ножками, то в этом доме нет столов с более чем n ножками. Верно ли (для любого n =1,2,3,…), что если в некотором доме есть столы с n ножками, то в этом доме не существует столов с менее чем n ножками?
5.      В некотором ящике находятся всевозможные предметы различного цвета и различной формы. Имеются ли в этом ящике два предмета, различающиеся как по цвету, так и по форме?
    Начинающих студентов такие вопросы затрудняли.
    Год спустя даже посредственные студенты высмеивали того, кто всерьез задавал подобные вопросы (правда, пятый вопрос несколько  труднее остальных). Едва ли можно сомневаться, что математика, которой они занимались в течение года, способствовала их развитию.
     После того как на четвертый вопрос, заданный Фройденталем во время лекции, безуспешно пытались ответить около 80 студентов, один учитель гимназии, старавшийся развить у своих учащихся логическое мышление, предложил ученикам выпускного класса  (естественно-математического направления) дать на него письменный ответ.
     Сносно ответили на него лишь двое из 23 учащихся; еще один ответ оказался ошибочным, остальные – 20 – совсем неверными.
    После года обучения в университете этот же вопрос рассматривался студентами как смехотворно легкий.
    Сформулированные выше пять вопросов едва ли можно назвать математическими, однако проф. Фройденталь сомневался в том, что вновь поступившие студенты вообще правильно понимали  языковый смысл поставленных вопросов.
   Через год картина изменилась. Стало ясно, что в течение первого года обучения  благодаря изучению математики, студенты преуспевают также в понимании языкового смысла.
    Есть задачи, которые очень любят дети.
    Например, такая:  «Сколько лет капитану?»
    Сообщаются длина, ширина, высота, водоизмещение, скорость, год постройки и т.д. океанского парохода и спрашивается, сколько лет капитану.
   Когда выясняется, что «решить задачу» нельзя, шутник объявляет:
« Капитану 34 года», а на вопрос, как он это узнал, невозмутимо отвечает:
«Я спросил у капитана».
    Ученице начальной школы учитель предложил прибавлять к какому-либо числу тройки. Она прибавляла, прибавляла, и когда число стало уже достаточно большим, а конца не было видно, она вдруг сказала: – И дальше так же будет….
    – То есть это будет продолжаться до бесконечности? – спросил учитель.
    – Да, до бесконечности….
    Затем он дал ей десятичную дробь с цифрами после запятой и предложил также прибавлять к ним тройки, можно двойки, пятерки, не важно…
    Что получилось? Получилась бесконечная дробь. – И так до бесконечности, – сказала девочка сама.
    Этот учитель был убежден, что именно с этого, с фундаментальных математических понятий, а не с механических вычислений, нужно начинать учить математике.
    – Но на простейших вычислениях строится фундамент математического знания, – возражали ему коллеги. – Любое строительство всегда начинается с фундамента.
    – Нет, отвечает Учитель. – – Любое строительство начинается с проекта, сделанного на бумаге. Сначала определяется высота здания, а затем, исходя из этого, рассчитывается фундамент.
    А в заключение задача для первокурсников математических факультетов:
     Один фермер держит восемь свиней: три из них розовые, четыре бурые и одна черная.  Сколько свиней могут сказать, что в этой небольшой компании найдется по крайней мере еще одна свинья такой же масти, как и ее собственная?
                                            До встречи, мои дорогие друзья
                                                Всегда ваша Ирина Арамова

Кое-что интересненькое-2

  Автор:
  737

      Я уже предвкушаю, как в следующий раз мы еще почитаем про Корнея Ивановича Чуковского, автора живой и поныне книги «Живой как жизнь» о русском языке. За эту книгу Чуковский был удостоен степени доктора Оксфордского университета и ему было присвоено звание «Корнелиус аткве Крокодилиус», что было совершенно в духе самого Корнея Ивановича.

А сейчас продолжаем чтение воспоминаний о лингвисте А.А. Реформаторском – на фотографии Вы видите А. А. Реформатский и Н. Ильина.
 photo15        Итак…, « в начале пятидесятых годов Реформатский подарил мне тоненькую книжку, свой первый печатный труд: «Опыт анализа новеллистической композиции» – разбиралась новелла Мопассана «Петух запел». Книжка была издана московским кружком ОПОЯЗ в июне 1922 года, когда ее автору еще 22 лет не исполнилось. («ОПОЯЗ» – это «Общество изучения поэтического языка».)
«Опыт анализа новеллистической композиции…» Очень маленькая книжка и очень тоненькая, всего двадцать страниц. Бумага скверная, переплет, конечно, мягкий.
       Сначала я в ней ничего не поняла – какие-то незнакомые слова, математические формулы, а потом и вовсе потеряла. Могла ли я тогда предположить, что эта маленькая книжка окажется такой весомой?
       Ровно через полвека после ее издания, а именно – в 1972 году, она вновь увидела свет в чужой стране, на чужом языке. Гуманитарный факультет Кентского университета в Кентербери один из своих сборников посвятил «Русскому формализму». Там статьи Шкловского, Якобсона, Эйхенбаума и других ученых, и среди них – «Опыт анализа…» Реформатского.
       А.А., узнав об этом, был взволнован, и моя сестра, жившая тогда в Лондоне, сборник достала и прислала. Этот сборник некоторое время не покидал письменного стола А.А., и я вижу его фигуру, склоненную над раскрытой, полученной из Англии книгой – читает, перечитывает, никак не может с ней расстаться.
       А была в ней статья, предпосланная работе Реформатского, где говорилось, в частности, и вот что: «Автором этой работы ясно сформулировано требование, предъявляемое русскими учеными к композиционному анализу, состоявшее в том, что точное ОПИСАНИЕ литературного произведения предпочтительнее свободных и притянутых за уши толкований…». И еще в этом сборнике было сказано, что работы молодых русских ученых пересекли «национальные барьеры и внесли крупный вклад… в эстетический кодекс западной Европы и Америки».
       О чем думал, что вспоминал А.А., склонившись над английским сборником, через полвека опубликовавшим его труд?
       Москва начала двадцатых годов. Уютный «зальчик» в Шереметьевском переулке. Холод. Михаил Александрович Петровский, руководитель семинара, кутается в шубу. Кое-как и кто во что горазд утеплились и молодые энтузиасты, чертившие на доске схемы и выводившие формулы.
       Постукивание мела о доску, изредка голос Петровского, делавшего замечания. Морфология новеллы, а значит систематическое описание ее структуры – формы и строения – этого держаться! Никаких домыслов, никаких выходов за пределы изучаемого объекта! Чертовски увлекательно, и холод, и голод, и залатанные штаны – все нипочем!
       Это скоро кончилось, семинар Петровского распался. И некому было издавать труды молодых энтузиастов. В кабинете старого Реформатского на полках шкафа хранились так никогда и не опубликованные работы: анализ «Игрока» Достоевского и «Структура сюжета у Л.Н. Толстого».
       Реформатскому не дано было узнать, что его юношеская работа, все тот же «Опыт анализа…» вторично увидит свет на родном языке, в родной стране. В 1983 году издательство «Радуга» выпустило сборник «Семиотика». Я узнала из этого сборника, что Реформатский в своем этюде рассматривает композицию художественного произведения как некое динамическое целое, развертывающееся по законам языка. И еще там сказано, что из определения «мотива», сформулированного Реформатским, видно «…теперь, но, наверняка не тогда, – что это нечто чрезвычайно близкое к понятиям пропорциональной функции и «мотива в смысле Проппа», которым было суждено сыграть столь важную роль для семиотики в дальнейшем».
       Пусть я не понимаю, что такое «пропорциональная функция», а также «мотив в смысле Проппа», не моего ума это дело, но основное, думается, я схватила. То, что зародилось в холодной и голодной Москве начала двадцатых годов, эти схемы и формулы. Казавшиеся каким-то современникам и смешными, и ненужными, и от чего-то более насущного уводившими, – эти ростки не погибли! Не только не погибли, но послужили истоками развития семиотики.
       Приехавший в Прагу в начале двадцатых Роман Якобсон привез с собой дух Московского лингвистического кружка. Вместе с Вилемом Матезиусом Якобсон основывает Пражский кружок. Вместе с находящимися в Праге русскими учеными Н.С. Трубецким и С.О. Карцевским, этот кружок превратился в крупнейшую лингвистическую школу мира. Связи с этой школой Реформатский не терял. На его книжных полках до сего дня стоят труды этой школы. Стоят книги и самого Якобсона. Их посылал сам Роман Осипович. Начиная с 1958-го и до 1982-го (последнего года его жизни) Якобсон несколько раз приезжал в Москву. Он был на три года старше А.А. и на четыре года его пережил.
       Они были на «ты», Выпивали. Шутили. Вспоминали.
       А что знала о Якобсоне я? Ну, профессор одного из американских университетов. Сто лет назад был тоже членом этого самого ОПОЯЗа.
       И чему-то когда-то учил А.А.
       Не странно ли, что я лишь сейчас открываю для себя то, что известно сегодня если не каждому, то многим любознательным студентам филологических факультетов? Идеи русских ученых, лингвистов и литературоведов пересекли национальные барьеры – это знают сегодня многие. А я – не знала. В мои студенческие годы этого «не проходили». Что меня оправдать не может. Ведь рядом с Реформатским, одним из этих ученых, я провела без малого тридцать лет».
Полностью воспоминания Натальи Ильиной опубликованы в книге
«Дороги и судьбы».
М., Сов. писатель, 1985.

Кое-что интересненькое

  Автор:
  877

Когда-то давно в студенческие годы мне в руки попалась книга (кажется, кто-то из знакомых дал мне ее почитать) Наталии Ильиной «Дороги и судьбы».

Я очень любила и сейчас люблю читать о людях в воспоминания очевидцев. И в этой книге немало таких людей, но особенно меня зацепило одно имя, имя профессора А.А. Реформатского, выдающегося языковеда и редких дарований человека.
Наталия Иосифовна Ильина  Писательница Наталия Иосифовна Ильина, бывшая студентка профессора Реформатского, а в последствии его жена – свидетель непредвзятый и скорее беспощадный (в первую очередь, к самой себе).

Поистине «лицом к лицу лица не увидать».

Уже после его смерти, разбирая полки, забитые сверху донизу книгами и папками с газетными вырезками, которые возмущали Наталью всегда, она думала о том, что вчера все это, может быть, ему было нужно, а сегодня – уже только «три аршина земли».
Впрочем, ей слово:

«Вот распухший от газетных вырезок конверт, о, боже мой, и тут вырезки, о чем, к чему? Извлекаю несколько. Многие узки, как ленточки. На каждой фамилия. Фамилии курьезные. «Нетудыхата», «Мокриевич», «Безсмертная» (подчеркнуто "з"), «Розыграев», «Крапивнер», «Рыбоволов», «Симою»… На полях каждой вырезки название газеты и дата.
Еще вырезка: чье-то предположение, что слово «осина» произошло от слова «осень». На полях краткий комментарий красным карандашом: «Дурак!»
Целый ряд вырезок за разные годы, качающиеся переименования старых московских улиц и переулков. Это постоянный источник его тревоги и возмущения.
        Обрывки, клочки бумаги, исписанные его почерком. Размышления о фонемах «Ц» и «Ч» с примерами: Целиков – Челиков, Цебриков – Чебриков, Цаплин – Чаплин… А вот на обороте моей записки, о том, что я буду дома к четырем часам, его почерком написано: «О фамилиях у Ильфа и Петрова. Лейбедев – смешно! Почему смешно? Дело в контаминации* значений ЛЕБЕДЕВ, чисто русской фамилии и еврейского имени ЛЕЙБА. ( Как Кукушкинд, Пушкинд, Борисохлебский)».
       И были тут стихи, сочиняемые для собственного развлечения. Когда он писал: «Жена моя шагала на выставку Шагала», или бормотал, как бы пробуя на ощупь диалог: «Есть, тесть, вино»? – «Естественно!» – это я понимала, это были словесные игры, языковые упражнения. Понятна мне была и его склонность к каламбуру. Каламбурный юмор всегда казался мне юмором уровня невысокого. Но А.А. каламбуры любил, умел их придумывать, я же, фельетонист-профессионал, никаких способностей тут не проявляла – тоже понятно. Реформатский иначе слышал, иначе воспринимал слово…
      Стоило мне, с негодованием отозвавшись об одном человеке, добавить: «…а сам такой пост занимает!», как А.А. немедленно откликался: «Да, постылый тип!» Стоило одной его старой приятельнице, которую А.А. знал с детства и звал Дуней, увлечься изучением новой китайской философии, как она получила прозвище «Маоцзедуня». Во время одного ученого спора Реформатский сказал своему оппоненту: «У нас с вами не разногласие, а разноглаЗие!»
      Но стихи его вообще никуда не годились. Меня изумляло, как Реформатский с его лаконизмом, точностью, выверенностью и взвешенностью каждого слова в работах научных, мог позволить себе в стихах все, что угодно. Я возмущалась вслух. «Но это же экспромт!» – обижался он. И все хранил, ничего не выбрасывал. Свою жизнь до нашего с ним знакомства он называл «анте-натальный период».
      Москва, по которой он ходил всю жизнь… мальчиком с мамой за руку, школьником, студентом, грузчиком… А со мной ходил по Москве уже пятидесятилетним. Был он росту среднего, широкоплеч, широкогруд, высоколоб и лыс, рыжевато-русые волосы, полувенцом у лысины, до смерти не поседели, седела лишь борода. Щеки брил, борода недлинная, ее форма была однажды одобрена любимым наставником Д.Н. Ушаковым и уважаемым ученым Л.В. Щербой и не менялась с тех пор никогда.
      Сколько московских улиц и переулков были нами исхожены в первой половине пятидесятых годов, когда мы еще не поселились под одной крышей, в период моего бездомья, снимаемых углов, снимаемых комнат… Я слушала его тогда развесив уши. Людей такой широкой разносторонней образованности мне не приходилось встречать никогда. Позже я этим пользовалась совершенно беззастенчиво, в соседней комнате сидел живой справочник: если, работая, в чем-то сомневаешься, чего-либо не знаешь, – выйди и спроси. Справки любые: история, литература, театр, музыка, и, разумеется, ответ на вопрос: «А правильно ли так по-русски сказать?»
      Мои писания хвалил сдержанно: «Ничего. Получилось, Бойкое перо, бойкое!» Ругал резко. Интересно: кем бы я была без него, без его неустанной помощи в моей работе, без его подсказок, советов, критики?
      Выскакивала, спрашивала, отрывала от работы. Отвечал терпеливо. Изредка взрывался: «Возьми словарь! Учись, наконец, пользоваться словарями!» Научилась. Теперь. Когда его нет.
      Его огорчало, что я так далека от его интересов, не разбираюсь в его науке. Иногда на мой вопрос восклицал: «Ведь это же есть в моем «Введении…!» Забыла? Господи, зачем я тебя учил? А иногда и так: «Поразительное невежество!»
_____________________________
*контаминация – [лат. contamination приведение в соприкосновение; смешение], что может иметь и комический эффект, а может приводить к ошибкам, напр. неправильное выражение «играть значение» есть результат смешения двух выражений: «играть роль» и «иметь значение».
*****
Продолжение>>>