"Ах, Моцарт, Моцарт.
Ты не достоин сам себя"
А.С. Пушкин "Моцарт и Сальери"
Однажды у Честертона спросили, кто лучше понимает верования какого-нибудь первобытного племени - профессор, который эти верования изучает, или сам дикарь?
Честертон ответил: разумеется профессор, потому что он профессор. Но и дикарь, потому что он - дикарь.
Гениальный ответ, безупречный. Не к чему придраться.
Честертон вряд ли спустил бы двусмысленный вопрос самоуверенному artlessness person.
Artlessness - отсутствие гибкости, артистизма в речи. Дар, которому ни научить, ни научиться нельзя.
Точно так же, как и чувству грамматической точности. Этот дар врождён человеку, как и сам дар речи.
Природу гениальности объяснить никто не может, сколько ни старайся.
Пусть это останется его тайной.
Артистизм даже в речи, конечно, даётся трудом.
Но главный помощник и направляющий, этот признак гениальности - лингвистический слух.
А главное - врождённое стремление к неуязвимости своей речи, чем и владел Великий Бард Шекспир.
Никому лучше, чем ему, не удавалось воплотить в своём искусстве принцип: "молчание - золото".
Мог ли быть Шекспир оратором или проповедником?
Никогда!
Даже назидательных стихов, в которых ясно, где добро и где зло, он не мог бы писать, потому что вкушал плоды только от дерева жизни.
Никогда Пушкин не написал бы своего "Моцарта и Сальери", если бы не знал тайну гениальности.
Гений не специалист, он свободен, а как ему это удаётся - никто не знает.
Но свободен он только в творчестве, а в жизни - далеко не всегда.
Шекспир был свободен и в жизни. И как ему это удалось, знает только он сам.
Но он молчит, и нам велит.
А я прощаюсь с вами до встречи.
